|
|
Diese verstärken die doppelte Identifikation des Flugzeugfriedhofs als Stätte einer ökonomischen Katastrophe, die alsdann in ein Hollywoodstudio umgewandelt wird: Der Friedhofseigentümer nützt die ausgeweideten Flugzeugkadaver für Spezialeffekt-Explosionen (Bumm – und weg ist es, sagt er, während wir die Feuerkugel an einem perfekten Tag lodern sehen; ein Hollywood-Bild, das sich fortwährend wiederholt).
|
|
|
It is to such a site of recycling that Hito Steyerl takes us. With pristine HD steadicam footage, she visits Mojave Air and Space Center, a scrapyard under a piercingly blue California sky where airplanes come to die. A jolly captain with a pearl studded cap and a wheelchair cart becomes the entrepreneurial Virgil, the informant who leads us through their afterlife. He tells us about his business ever since the Chinese started buying scrap. “Every time there’s a dip in the economy, it’s windfall to us,” he says, surrounded by profitable ghosts. The montage of the footage breaks the interviewee’s own narrative into discrete, even disjointed units, conscious cracks and jumps in speech. They reinforce the double identification of the airplane graveyard as a site of economic catastrophe then transformed into a Hollywood soundstage: the graveyard’s owner first uses the gutted airplane carcasses for special effects explosions (boom, away she goes, he says, as we see the ball of flame on a perfect day, a Hollywood image that repeats again and again). And then he sells the remains, the raw aluminum. The “vicious situation of the economy” is a profitable explosion. He understands, he knows: “you’re making money no matter what you sell.” To reinforce the constructive edit, Steyerl transforms this new knowledge - namely that there is a profitable life after the crash - into a thing: we see the explosion on a small DVD-player, playing against the backdrop of airplane wreckage. It is an image that will haunt the whole film, its frontispiece. Machine pincers crunch their way through aluminum sheeting, providing the soundtrack for ongoing images of catastrophe, caught in slow motion, overwritten by an electronic shofar. Is this for real, asks the captain.
|
|
|
Именно в такое место вторичной переработки приводит нас Хито Штайерль. Вооружившись добротным стэдикамом, она появляется в Воздушно-космическом центре «Мохав» — там, где под пронзительно-лазурным небом Калифорнии умирают самолеты. Веселый капитан на инвалидной коляске, в фуражке, украшенной жемчугом, становится нашим предприимчивым Вергилием — информантом, ведущим нас по загробному самолетному царству. Он рассказывает про свой бизнес начиная с тех самых пор, когда лом начали покупать китайцы. «Всякий спад в экономике проливается на меня золотым дождем», — говорит капитан, окруженный доходными мертвецами. Монтаж разрушает последовательность рассказа, осознанно рвет его на почти бессвязные фразы, образует в нем трещины и разрывы. Этим еще больше подчеркивается двойственность кладбища самолетов как места, где руины экономической катастрофы превращаются в голливудскую съемочную площадку. Сначала выпотрошенные оболочки используют для постановки взрывов («ба-бах — и готов!» — говорит капитан, когда перед нами, в погожий денек, вырастает огненный шар; и этот голливудский образ мы увидим еще не раз). Останки — алюминиевый лом — идут на продажу. Экономический кризис — это прибыльный взрыв, и капитану это прекрасно известно: «деньги есть деньги, неважно, что ты продаешь». Подкрепляя свой монтажный прием, Штайерль овеществляет наше новое знание — а именно то, что и мертвецы способны приносить прибыль: взрыв нам показывает маленький DVD-плеер, расположенный рядом с останками самолетов. Этот образ «первого плана» будет преследовать нас до конца фильма. Машинные клешни сминают алюминиевую обшивку; к их скрежету добавляется электронный шофар, и вместе они образуют саундтрэк к замедленным кадрам авиакатастрофы. «Это взаправду?» — спрашивает капитан.
|
