|
|
Philistinism was versatile, it could sport both new and old disguise, it could be aristocratic or progressive, but it always embodied an imitative and degraded understanding of the purpose of human life. It was opposed by strict, lifeless, anti-biological maxims.
|
|
|
С другой стороны, внутри себя Кёнигсберг действительно имел мягкую, бюргерскую сердцевину, теплоту коммуникативности. Отсюда постоянные колебания между жесткостью и мягкостью, между человечностью, как привычкой и человечностью, как долгом, который навязывается и другим. Впрочем, мы помним пословицу: "мягко стелет, жестко спать". Кёнигсберг - это город невозможных, но мыслительно необходимых вещей, никогда нигде не встречавшихся в действительности: это кантовские "вечный мир" и "права человека", а также "категорический императив", это "демократия по-немецки", идеал Иоганна Якоби, и изобретенный Ханной Арендт чистый "тоталитаризм" и практиковавшаяся в Калининграде тоталитарная, но дырявая "советская социалистическая демократия" и, наконец, это нынешняя мечта осуществить настоящий русский европейский город. Все невозможные вещи сливаются в одно главное кёнигсбергское понятие - "вещь в себе", объективное и трансцендентное бытие, в которое полагается верить, несмотря на его непознаваемость. Да и сам город, в котором это понятие родилось и стало тяжелым бременем для его величайшего мыслителя, начинает походить на свое порождение: ускользает от определений, дается только в виде ряда явлений и рефлексов, исчезает совсем, как данное нам в опыте нечто, но продолжает существовать как вещь в себе, на которую направлены свободные усилия свободного разума. Так, Кёнигсбергу суждено быть вечным проектом, вечным начинанием (в этом сущность свободы), вечным столкновением разных проектов и в то же время, оставлять нас в недоумении относительно первозамысла своей матрицы. Это как с самим Кантом: попытка понять его аутентично, похоже, обречена на провал, а творческое интерпретирование выглядит как отсебятина и пристройка к совершенному невозможному зданию. Город абстрактного стал еще абстрактнее после 1945 г. Сейчас в центре его пустота, по краям его кварталы переходят в пустоши и абстрактно совершенные в своем комфорте оазисы новой жизни (все эти культурные и торговые центры и особняки с человеческим лицом). Вроде бы из него можно сделать все, что хочешь. Однако история показывает, что это не так: из мирного счастливого города-сада 20-30-х получилось место забоя людей, культуры, наследия; из руин не вырос ни настоящий социалистический город, ни новый оплот, - остался долгострой, и сквозь его плиты пробивается новая поросль, которая может стать и правдой, и коварной иллюзией.
|
